Говорят, что, когда создавали первые суворовские и нахимовские училища,
 Сталин распорядился сосредоточить в этих учебных заведениях лучшие
 педагогические кадры. 

      Одним из таких преподавателей, которых республика оторвала от сердца и
 подарила тбилисским нахимовцам, был учитель рисования и черчения Леонид
 Николаевич Потапов.
      В Тбилиси его любили и помнили учащиеся многих поколений. Ещё с довоенных времён он водил в походы своих учеников по горам и долинам Грузии,  где ребята рисовали старинные замки и сказочную природу древней страны.
      За время учёбы в нахимовском я ни разу не помню Леонида Николаевича в  плохом настроении, раздражённым или просто усталым. Так, конечно, не бывает,  но он вспоминается только таким: постоянно брызжущим весёлой энергией,  остроумным, мгновенно реагирующим на любую нашу реплику. А ведь пришёл он к  нам уже немолодым человеком
      Высокий и худой, с неизменными круглыми очками на длинном носу, Потапов
 входил в класс и тотчас же весело прерывал суровую монотонность наших учебных
 будней на те сорок пять минут, которые ему  предоставлялись расписанием
 занятий. 
      Уроки рисования и черчения у нас проходили так: Леонид Николаевич давал  задание на урок, и пока мы работали, что-нибудь, рассказывал. Чаще всего это  были истории из жизни выдающихся людей от древности до наших дней. Он ходил  по классу, заглядывая в наши альбомы, и время от времени прерывал свой  монолог, чтобы сделать короткое замечание тому или другому по поводу его  работы. Мы слушали затаив дыхание и с досадой воспринимали звонок,  возвещавший окончание урока.
      Некоторые из рассказов навсегда врезались в память. Чтобы было представление
 о чём речь, вспомню один.
      Художник, изобразил на трёх картинах, притчу о пойманном льве, который  полюбил свою хозяйку - прекрасную девушку. Пришло время, и у неё появился  молодой человек. Лев её к нему ревновал. Когда девушка в очередной раз вошла  к нему в клетку, он убил несчастную, после чего не подпускал к ней никого.
      Живописцу долго не удавалось правдиво изобразить мёртвую. Как ни  старался, не получалось. Однажды на картину села муха. И художника осенило.  Он изобразил муху на лице покойной, после чего изображение стало настолько  выразительным, что казалось от него исходит запах тления.
     Все свои истории Леонид Николаевич рассказывал так, что мы не только  видели героев, но и окунались в историческую эпоху, которой они  принадлежали.
 География его рассказов была - весь Земной шар.
      Помню легенду о Конфуции, которого много лет уговаривали покинуть  чрево матери, или истории о царице Клеопатре, отнюдь не красавице,  покорявшей, однако сердца известных своих современников.
      От Потапова мы узнали об Анатоле Франсе, Бернарде Шоу, Альфонсе Доде  и других выдающихся представителях европейской культуры. При этом  рассказывал он о каждом из них так живо и ярко, что хотелось тут же побежать  в библиотеку и взять книгу писателя, что мы и делали. Под его влиянием многие  из нас познакомились с выдающимися произведениями мировой  классики,  которые в ту пору не были включены в программу обучения.
      Нравилось и то, что Леонид Николаевич вёл с нами беседу, как со  взрослыми,  не обходя и, так называемых, запретных тем. В его рассказах нередко говорилось  о любви и даже "про это", но, помню, в наиболее  щекотливых местах он тактично  прибегал к помощи иронии.
      Однажды на уроке после разговора о Рубенсе возник спор, меняются или нет со временем критерии женской красоты. Леонид Николаевич буквально за  минуту изобразил  на доске двух учениц в школьной форме, современную  школьницу и гимназистку времён своего отрочества. Девочки, нарисованные  слегка шаржировано, разнились не только покроем одежды и причёской, но и фигурой. Мечта гимназиста отличалась от мечты нахимовца,(спортсменки и  комсомолки), неземным обликом, то бишь худобой, которая, я бы сказал так, сильно напоминала современную супермодель.
      Все мы были страстными футбольными болельщиками. В отличие от  большинства наших педагогов мужчин, Леонид Николаевич этой страсти не  разделял и, более того, над нею посмеивался. Но, однажды по нашей просьбе  нарисовал на ватмане великолепный кубок, который мы, играя в футбол, использовали, как переходящий командный приз.
      Часто он приносил в класс репродукции картин художников и обсуждал с нами манеру письма и средства, с помощью которых художник достигает  поставленной задачи. По какой-то странной избирательности памяти запомнились  две таких картины: "Ворошилов на лыжной прогулке" Исаака Бродского с  замечанием Леонида Николаевича о том, что пейзаж на дальнем плане написан  под влиянием поздних фламандцев, и "Март" Игоря Грабаря; эту картину с  фиолетовой тенью деревьев на снегу сопровождал подробный  рассказо том, как
 художник, замечательный колорист, добился ощущения весны в ещё зимнем по
 сути пейзаже.
      Кто такие эти самые фламандцы я в ту пору знать не знал, но через много лет, увидев репродукцию Питера Брейгеля "Охотники на снегу", вспомнил и тот  урок с картиной Бродского, и замечание нашего учителя рисования, с которым, конечно же, не мог не согласиться.
      Что касается Игоря Грабаря, то, помню, в нашей замечательной  библиотеке я набрёл на дореволюционную многотомную "Историю искусства" под его редакцией с парадным портретом Николая Первого, его же кисти, (явно  упущенного советскими цензорами). С тех пор мне нравится творчество этого не самого знаменитого, но тем не менее прекрасного русского художника.
      Я об этом так подробно вспоминаю, чтобы было понятно каким образом Потапову удавалось возбудить в нас, мальчишках военной поры, отнюдь не  склонных к созерцательности, интерес к искусству.
      Не все мы обладали способностями к рисованию, но Леонид Николаевич находил повод, чтобы каждому досталось его доброе слово. Однажды он похвалил одного из наших ребят, которого за учёбу, прямо скажем, хвалили, не часто.  Леонид Николаевич сказал приблизительно следующее: "А вот этот пейзаж у вас получился гораздо лучше, чем всё, что мы с вами делали до сей поры."
      Вдохновлённый похвалой, воспитанник стал всё свободное время рисовать  пейзажи и с гордостью повторял: "Природу-то я хорошо рисую."
      Недавно, собравшись в Москве, мы, поредевшая горстка нахимовцев ТНВМУ выпуска 1952 года, вспоминали и этого, уже ушедшего от нас, товарища, и  его,  раньше казавшиеся смешными, а теперь ставшие трогательными слова, и,  конечно, нашего замечательного Леонида Николаевича.
      Одно время под его руководством  в училище выпускались тематические  альбомы, посвящённые активно пропагандируемым в те годы проектам  экономического развития страны. Один из них, в работе над которым я принимал некоторое участие, назывался "Сталинский план преобразования природы". Для  альбома требовалось выполнить  большое количество рисунков, карт, виньеток,  каллиграфических надписей и т.п. Я не силён в рисовании. И таких, как я, было немало. Нас просто, как магнитом, тянуло к общению с Потаповым. Рядом с ним не угасала атмосфера творчества, причём для всех,- хорошо ты рисуешь или не очень Леонид Николаевич искренне радовался каждому пришедшему, находил  посильную работу а, главное, давал понять, что она очень нужна.
      Интересно, что когда дело касалось черчения, либерализм нашего любимого преподавателя куда-то улетучивался, и нам предъявлялись  довольно жёсткие требования.
      До сих пор вспоминаю, сколько приходилось мучиться с чертежами и, особенно со шрифтом, прежде чем Леонид Николаевич принимал работу. Зато позднее, в высшем училище и академии, когда эти навыки пригодились, его придирчивость вспоминалась с большой благодарностью.
      Я уже писал о том, что он с нами разговаривал очень доверительно, а  порой и обсуждал "взрослые дела", так по крайней мере нам казалось, и это  очень подкупало.
      Однажды Леонид Николаевич сокрушённо рассказал о педсовете, на котором было принято решение об отчислении одного из нахимовцев старшего курса. Особенность этого дела заключалась в том, что воспитанник был участником войны, награждённым боевым орденом.
     Отчислили его за недисциплинированность и случаи хулиганства, причём последний, помню, заключался в том, что юноша забрался в склад учебных пособий и взял там какие-то тетради и что-то ещё.
      Потапов был категорически против отчисления. Он нам рассказывал: "Я им говорю: "Hе исключено, что вы отчисляете будущего Валерия Чкалова!" - но меня не послушали."
      Одно время заместитель начальника училища по учебной части капитан второго ранга, назовём его "П", распорядился вырезать в дверях классов небольшие  окошки, открывающиеся снаружи, для того, чтобы можно было в любой момент заглянуть в класс и увидеть, что там происходит. Отныне во время уроков почти  каждый день  окошко отворялось и в нём возникало бдительное око начальника.
 Мы замечали, что наши преподаватели чувствовали себя в эти минуты неловко. Ведь таким унизительным способом фактически контролировали их работу.
      Однажды, когда окошко отворилось, Леонид Николаевич, который нам рассказывал  что-то интересное, как бы невзначай подошёл к двери и, облокотившись на неё, закрыл спиной амбразуру.
      На уроках Потапова говорить с места не возбранялось. Более того, всякая остроумная реплика замечалась и поощрялась. Сам он был неистощимым шутником и пересмешником. Мы никогда не слышали от него недоброго слова или обидной шутки в чей-либо адрес, тем  не менее его глаз художника не пропускал забавных и характерных черт ни в ком.
      Как-то он представил нам сценку в учительской во время перемены. По  тому, как и с какими словами входит в комнату после урока педагог, мы должны были  догадаться о ком идёт речь. Сделано это было так мастерски, что мы ни разу не  ошиблись. И манера поведения, и интонация, и текст не оставляли  сомнений. Ко всем прочим своим талантам Леонид Николаевич был ещё и очень  артистичен.
      Однажды, он начал урок с такой фразы: "Я вчера совершенно случайно  узнал потрясающую вещь! Оказывается, Сусанна Вартановна в переводе с  армянского  означает Лилия Нарциссовна, представляете!"
      Речь шла о нашей словеснице, добрейшей Сусанне Вартановне Бурунсузян.
      На уроке литературы мы с радостью  сообщили ей эту весть. Сусанна Вартановна рассмеялась и сказала, что это розыгрыш. И добавила, что  непременно потребует у Потапова сатисфакцию в виде лилий и нарциссов.
      Леонид Николаевич мог посмеяться и над собой.
      Когда однажды мы узнали, что он выдаёт замуж свою дочь, мы его от души поздравили с радостным событием. Но Леонид Николаевич не был бы Леонидом Николаевичем, если бы и по этому поводу не пошутил.
      Вот что он сказал: "Приходит ко мне недавно молодой человек и  произносит  такие проникновенные слова: "Уважаемый Леонид Николаевич, я слыхал, что ваша  взрослая дочь сидит у вас на шее. Это правда?"      Я ответил, что это сущая правда, надеясь, что он предложит взять её судьбу в  свои руки. И тогда он меня спрашивает: "А ещё одно место у вас там найдётся?"
      Кстати, уже после нашего выпуска дочь Леонида Николаевича продолжила
 "семейное дело", преподавала в нашем училище.
      Вспоминаю выпускной вечер.
      После торжественной части, как и принято, следовал, торжественный ужин. За длинным столом, вместе с выпускниками сидели наши педагоги и воспитатели. Леонид Николаевич, к удовольствию моих товарищей по классу, оказался рядом с нами.  
      Из спиртного было лишь шампанское, и то чисто символически, приблизительно по пол-стакана на брата. Но, как говорит классик, у нас с собой было. Наливали для приличия под столом, хотя начальство, подозреваю, только делало вид, что ни о чём не догадывается. Первому - Леониду Николаевичу. Он заговорчески улыбался,  шутливо потирал руки, но за сильными очками прятались грустные глаза. Мы  выросли на его глазах и каждому он подарил частицу своего сердца. Пришло время  расстаться и скорей всего навсегда. Нам по-молодости не дано было до конца это  осознать.
      С тех пор минуло почти шестьдесят лет.
      Думаю, не ошибусь, если скажу, что во многом благодаря Леониду Николаевичу  в каждом из нас с детства и на всю жизнь поселились уважение и интерес к высоким  достижениям человеческой культуры.
      И ещё. Нам предстояла офицерская служба, важнейшей частью которой, является обучение и воспитание подчинённых. В этом отношении пример лучших  преподавателей и воспитателей нахимовского училища, усвоенный в юные годы,  оказал серьёзное влияние на формирование наших взглядов и убеждений. И уж такой  яркий и талантливый человек, как Потапов, не мог не стать образцом для подражания.
      Леонид Николаевич несомненно принадлежал к тем педагогам, о которых можно смело сказать, что не будь его, мы были бы другими.