|
ДЯДЯ ВАСЯ
Василий Николаевич Бахурин был офицером - воспитателем во втором взводе пятой роты Тбилисского Нахимовского Военно- Морского училища.
Я думаю, не будет преувеличением сказать, что нам - сиротам страшной войны - он в значи-тельной мере заменил отцовское тепло и заботу.
Василий Николаевич пришёл к нам в сорок шестом или сорок седьмом году.
До него эту должность занимал старший лейтенант Сорокин. На попечении Сорокина нахо-дились пацаны подчас с непростым прошлым, если можно говорить о прошлом, когда речь идёт о мальчишках девяти-одинадцати лет. Каждый из нас сохранил о нём самые добрые во-споминания. Но только став взрослыми и получив опыт работы с личным составом, мы в со-стоянии оценить тот труд и те нервные затраты,которые пришлись на долю наших первых воспитателей.
Сорокин пришёл к нам после фронта, ранения и госпиталя. Человеком был беспокойным и заботливым. Разве что носы нам не утирал. Всякое происшествие, даже небольшое, принимал близко к сердцу.
Занозой в памяти сохранился эпизод, когда один из нас на справедливое замечание отве-тил ему грубостью, граничащей с оскорблением. Ответил и, чувствуя себя в полной безопа-сности, с интересом наблюдал, чем дело кончится. Сорокин с трудом сдержался, чтобы не дать маленькому наглецу по губам. Чего это ему стоило, один бог знает. Мы же, глядя на эту сцену со смесью болезненного любопытства и страха, может быть, в первый раз ощути-ли коллективное чувство стыда.
Справедливости ради надо сказать, что Бахурину на первых порах было легче, нежели Сорокину. Ему достались ребятки- жеребятки уже наполовину объезженные, хотя, конечно, не без взбрыков».
Дядя Вася сразу завоевал наши симпатии.
Если в Татьяну Валентиновну Делюкину - музу литературы и поэзии, (надо признать, до-вольно строгую музу), мы были всем классом по-мальчишески влюблены, и она была для нас неким идеалом Женщины, то Бахурин являлся олицетворением мужества и морской роман-тики.
Начнём с того,что он был необыкновенно привлекателен внешне. Высокий, светловоло-сый и светлоглазый, Василий Николаевич принадлежал к тому типу северных славян, чьим обликом художники чаще всего наделяют сказочных и былинных богатырей.
Форма морского офицера сидела на нём, как на картинке из строевого устава.
Волосы золотистого цвета непокорно распадались над высоким лбом двумя крыльями. Кто-то из ребят сравнил такую причёску с чайкой.
Под стать ему была жена, высокая, и светловолосая - настоящая русская красавица.
От Бахурина веяло сдержанной удалью, а в светлых глазах, особенно в первые наши с ним годы, постоянно таилось мальчишеское озорство и упрямство. Дядя Вася вообще был человеком улыбчивым и пребывал в постоянной готовности рассмеяться смешной шутке или ситуации. Рассказывать ему что-либо весёлое было сплошным удовольствием.
Мальчишки народ на редкость наблюдательный. Мы не раз с удовлетворением замечали, как женщины, которые водились в нашем мужском царстве, обнаружив на горизонте дядю Васю, начинали поправлять причёску, оправлять одежду, в общем, совершать действия по переходу в повышенную боевую готовность.
Но надо сказать, что при всей своей улыбчивости и незлобливости, Василий Николаевич имел твёрдый характер. Переупрямить его было трудно. Ребята из нашего класса это хорошо знали. Дядя Вася гневался редко, да метко. Куда в такие минуты девалась добрая ус-мешка? Глаза приобретали стальной блеск, подбородок твердел. Он жёстко произносил свой вердикт провинившемуся. Мог спросить:
-"Вы поняли за что наказаны?"
-"Так точно" - благоразумно отвечал наказанный, памятуя, что на этом неприятный инци-дент будет исчерпан.
Но бывали и такие случаи, когда воспитанник считал «репрессии» несправедливыми или чрезмерными, и тогда звучал дерзкий ответ:
-"Ни за что!" Была у нас в ходу такая формулировочка.
Вспоминается такой случай.
Дело было, наверно, в классе четвёртом, а, может быть, в пятом. Анзор Каландарашвили, он же Кезик, на уроке русского языка у Татьяны Валентиновны Делюкиной получил двойку.
Надо пояснить, что такая оценка навлекала на воспитанника жестокие репрессии.
Во-первых, несчастный оставался без кино и в субботу, и в воскресенье. Для любого маль-чишки дотелевизионной эпохи это была суровая кара. Мучения двоечников усугублялись ещё и тем, что во время демонстрации фильма их собирали в одном из классов на дополни-тельные занятия.
Во-вторых, бедолага лишался увольнения в город. И наш Кезик теперь вместо того, чтобы вечер субботы и всё воскресенье провести дома, ограничится встречей с родными в комнате для приёма посетителей. Они, конечно, нанесут гостинцев, которые наш Кезик, добрая ду-ша, тут же всем раздаст, но, согласитесь, это совсем не то, что побывать дома.
Не удивительно, что после перемены, когда Делюкина возвратилась в класс, на доске большими неровными буквами было написано: "НИЗАЧТО".
Татьяна Валентиновна, у которой в прекрасных серых глазах частенько прыгали весёлые чёртики, отреагировала немедленно:
-"Каландарашвили к доске". Кезик поплёлся к доске, бормоча своё "ни за что."
-"Сотрите то, что вы тут написали".
-"Всё равно ни за что" - продолжал Кезик борьбу за справедливость.
-"Стёрли? Хорошо, а теперь напишите правильно".
Анзор снова начал писать свой лозунг, правда, не очень уверенно.
-"Сотрите и садитесь".
Татьяна Валентиновна подошла к доске и, громко стуча мелом, вывела крупными буквами: "Ни за что!", не забыв поставить в конце фразы восклицательный знак. Затем повернулась к нам.
-"Запомнили? Все три слова пишутся отдельно".
-"Запомнили" - заулыбался класс, не исключая Кезика. И на протяжении всего урока литера-туры три этих слова, написанные крупным уверенным почерком Татьяны Валентиновны Делюкиной, красовались на доске наподобие лозунга: "Свобода или смерть!"
После урока в класс зашёл дядя Вася.
-"Кто написал?" - cпросил он, грозно оглядывая класс.
-"Татьяна Валентиновна" - радостно ответил хор голосов.
Бахурин хмыкнул и, пряча улыбку, приказал: "Дежурный по классу, вымыть доску!"
Нет, не приветствовал дядя Вася наших свободолюбивых порывов и, надо сказать, подав-лял со всей суровостью. Всякий, кто осмеливался произнести в ответ на вынесенный им
приговор крамольноe "ни за что", рисковал получить довесок за пререкание.
Но бывали случаи, когда дядя Вася тебя ни о чём не спрашивал и вообще избегал общения с тобой. Со всеми разговаривал, шутил, смеялся, а тебя в упор не видел. Возникало ощуще-ние, что ты нанёс ему личную обиду. Это было ужасно и могло продолжаться несколько дней. Правда, чтобы вызвать такую его реакцию, надо было сильно постараться. Но какое было счастье, когда он, наконец, менял гнев на милость.
Наверно, чтобы применять такой педагогический приём, надо быть уверенным в том, что тебя любят и уважают. Даже когда ты считал, что дядя Вася неправ, долго дуться на него было невозможно. Достаточно было одной его улыбки, и вся твоя обида куда-то улетучи-валась.
Я вот думаю, когда наши воспитатели отдыхали?
Они постоянно были с нами от подъёма до отбоя. А ведь у многих были семьи и свои дети.
Вечер. Самостоятельная подготовка. В классе тишина. Василий Николаевич за преподава-тельским столом в характерной позе, чуть развалясь. В руках газета. Время от времени к не-му подходят те, кто покончил с уроками, и просят разрешения на чтение художественной литературы. В зависимости от репутации просителя дядя Вася проверяет выполненные за-дания тщательно или не очень.
Первыми к нему обычно подходят два Юры: Семёнов и Филипьев. Они сидят на задней парте и домашние задания обычно выполняют ещё на уроках, но для приличия первый урок самоподготовки делают вид, что занимаются. Оба круглые отличники и дядя Вася их не проверяет.
Ни Филипьев, ни Василий Николаевич конечно ещё не знают, что Юру ждут океанские безд-ны и звезда Героя Советского Союза.
Юра Семёнов станет крупным инженером и будет строить заводы в стране и за рубежом.
Впрочем, в классе большинство ребят учится на четвёрки и пятёрки, а несколько человек окончат училище с золотыми и серебряными медалями. Многих ожидает успешная карьера на военном и гражданском поприще.
Василий Николаевич, безусловно, представляет цену каждому из своих воспитанников, наверняка, кого-то выделяет в ту или другую сторону, но можно с уверенностью утверж-дать, мы этого не чувствовали. Как и в любой семье, большее внимание уделялось, конечно же, менее благополучным ребятам.
На многочисленных подведениях итогов дядя Вася хвалил скупо, ругал щедро. Но вообще он не был многоречивым человеком.
О себе и вовсе рассказывал не часто.
Со временем мы узнали, что перед войной он окончил гидрографический факультет училища Фрунзе. Плавал на гидрографических судах. Специальность свою любил и, наско-лько мы могли судить, очень по ней скучал. О гидрографии мог рассказывать часами. В резу-льтате многие в классе мечтали стать гидрографами.
Во время войны служил на Северном Флоте. Был штурманом на тральщике. В один из вы-ходов в море корабль был торпедирован фашистской подлодкой. После взрыва уцелело че-ловек двенадцать. Они держались на воде, уцепившись, кто за спасательный круг, кто за
деревянные обломки каких-то корабельных устройств. Бахурину достался деревянный ящик из под капусты. На виду не было ни одного корабля, а температура воды не оставляла надежды на спасение. Некоторые, не выдержав пытки холодом, прощались с товарищами и уходили под воду.
Спас их наш эскадренный миноносец. Командир, получив сообщение о гибели тральщика, несмотря на предполагаемое нахождение в районе вражеской ПЛ, изменил курс следования и поспешил на помощь тонущему экипажу. Подняли на борт четырёх человек, из которых двое затем скончались от переохлаждения. Они были в воде около пятидесяти минут.
После освобождения Ленинграда Василий Николаевич плавал на Балтике, а летом сорок пятого был направлен в Германию в составе команд для перегона трофейных немецких кора-блей в наши военно- морские базы.
В связи с последним, вспомнилась такая история.
Как-то в девятом или десятом классе в день какого-то большого праздника дядя Вася после отбоя зашёл в наше спальное помещение. Мы были в постелях, но ещё не спали. Лежали, разговаривали.
-"Не спите, черти?"
Фраза прозвучала непривычно. В разговоре с нами Василий Николаевич не допускал фамиль-ярного тона, особенно сейчас, когда мы стали взрослыми. В прошлом отношения были про-ще. И дядей Васей его называли, и всей оравой нападали, висели гроздьями, пытаясь свалить. Он, хохоча, отбивался, стараясь ненароком кого-нибудь не зашибить. Как-то, помню, во время такой возни в дверях возник командир роты Шейхетов. Разумеется, он ничего не ска-зал, но дядя Вася был явно смущён. Впрочем, Шейхетов был умным и доброжелательным человеком. Что говорить, на воспитателей нам везло.
Но возвратимся к тому вечеру.
Не сразу мы поняли, дядя Вася пришёл к нам после праздничного стола. Он не был пьян. Просто алкоголь растворил обычную педагогическую сдержанность, которая, наверно, бы-ла необходима в общении с нашим братом.
Кажется, и у нас возникла в тот вечер потребность сказать Василию Николаевичу что-то тёплое и душевное, но мы, понятное дело, стеснялись. Вместо этого кто-то попросил: "Дядя Вася, расскажите что- нибудь".
-"Чего вам рассказать? Ладно, расскажу про Париж".
-"А разве вы там были?"
-"Был".
Париж, о котором мы столько читали, чей облик был знаком по кино и живописи, в те годы был не ближе Марса. И Василий Николаевич рассказал потрясающую историю о том,как ле-том сорок пятого они с товарищем из германского порта на трофейном Опеле махнули на три дня в Париж.
- "Вот это самоволка!"- восхитились мы, разумеется, не вслух. Это тебе не к девчонке на свидание сбегать на угол Лермонтовской и Плехановского проспекта!
Но, признаюсь, нас это не очень удивило. За внешней строгостью и сдержанностью в Бахурине угадывались озорство и весёлая удаль.
Впрочем,выше я об зтом говорил.
Дядя Вася объяснил, что в ту пору ещё не было чётких границ, и, кроме того, советских офицеров в первые послевоенные месяцы Европа встречала очень дружественно, если не восторженно.
Сейчас, к сожалению, я запамятовал подробности этой захватывающей истории, расска-занной нам в тот вечер. Естественно, никакого намёка на клубничку. Дядя Вася в общении с нами вообще всегда был пуританином.
Помню, наверно, в пятом классе кто-то дал мне ноты с лирической песенкой из кинофи-льма "Первая перчатка":
"Милый друг, наконец-то мы вместе,
Ты плыви, наша лодка плыви"...
В то время это был хит, выражаясь сегодняшним языком, и я собирался разучить его на пиа-нино. Ноты, как ноты, сложенный вдвое листок, но на обложке лодка на водной глади, а в лодке молодой человек и девушка в купальных костюмах. Дядя Вася листок конфисковал со словами: "Рано вам такими вещами увлекаться". Я до сих пор не понял, что его смутило, лю-бовная песенка или красавица в купальнике.
Видел бы дядя Вася, какие картинки окружают сегодняшних продвинутых детишек.
А в тот памятный вечер Василий Николаевич рассказывал о прелестях Парижа. Его удивило то, что внешне город от войны не пострадал.
-"А Эйфелеву башню видели?" - спрашивали мы.
-"А как же!"
-"А Собор Парижской Богоматери?"
-"Видел и собор".
-"А как вам парижанки?" - задаётся провокационный вопрос.
-"Женщины как женщины" - парирует дядя Вася:
-"Наши не хуже." И, чтобы показать своё отношение к поднятой теме, заявляет:
-"Всё, пора спать, заболтался я с вами".
-"Нет, нет", - протестуют со всех сторон:
-"Завтра выходной. А в Лувре были?".
Я вспоминаю об этом разговоре, и мне только сейчас приходит в голову, что Василий Ни-колаевич крепко рисковал, рассказывая нам об этой, несанкционированной начальством, поездке в столицу Франции. Чёрт знает, чем могло это для него кончиться, проведай о на
нашем разговоре какой-нибудь шибко бдительный товарищ.
Незадолго до этого исчез старик Штейнберг, который преподавал нам физику. О нём го-ворили, что он оказался бывшим троцкистом. "Ушли" замечательного преподавателя мате-матики Андрея Константиновича Гамазова, совсем ещё молодого человека. Любимец всего училища был отстранён от работы только за то, что дед его был царским генералом. Рассказывали, что ребята в младших классах, когда об этом узнавали, плакали.
Так в нашу, в общем-то благополучную, жизнь проникали отзвуки внешнего мира, жесто-кого и несправедливого.
Летят годы. Поколения сменяют друг друга, как волны на море. Ушло поколение наших родителей, к которому принадлежал Василий Николаевич Бахурин. Увы, потихоньку уходит и наше.
Но покуда мы их помним, они живы, и, наверно, пока кто-то будет помнить нас, мы тоже не умрём.
Мне вспоминается лето,Чёрное море, шестивесельный ял. Дядя Вася обучает нас хожде-нию под парусом. Один за другим мы практикуемся в управлении шлюпкой. Жара. Слабый ветер не приносит прохлады. Белая кожа дяди Васи давно приняла багровый оттенок, нос покраснел и облупился. Он сидит в накинутом на голый торс кителе. Никуда не денешься
от неумолимого южного солнца.
-"Тушурашвили, ко мне". Виля пробирается к корме.
-"Поворот оверштаг. Командуйте и не забывайте про руль".
-"К повороту! Поворот оверштаг! Фок стянуть, кливер раздёрнуть!"- командует пока ещё не очень уверенно будущий командир атомохода.
|
НА ЗАМЕТКУ 
